Сваты на картошке
Сын с невесткой позвали нас копать их первую картошку вместе со сватами, а сами уехали, оставив четверых стариков, которые друг друга побаивались, на одном поле.
Сватов своих я знаю со сватовства. Виделись мы с ними за эти годы нечасто, и всегда за столом. На свадьбе, на днях рождения, на Новый год. Ирина Борисовна, сватья, всегда с маникюром, в светлом, пахнет духами, говорит тихо и правильно. Геннадий Ильич, сват, инженер на пенсии, в очках, всё знает про трубы и насосы и ничего не знает про огород. Мы с Федей рядом с ними как два пенька. Федя у меня деревенский, руки как лопаты, говорит мало. Я всю жизнь на почте, тоже не профессор.
Друг с другом мы были вежливые. Очень вежливые. Такие вежливые, что после каждой встречи я дома снимала туфли и говорила Феде: «Уф».
А весной Дима с Настей купили дачу. Маленькую, с домиком, сараем и огородом, заросшим по пояс. Прежние хозяева там сажали картошку, и Дима с Настей решили, что тоже будут. Первый раз в жизни. Оба городские, оба в офисе.
— Мам, мы сами, — сказал Дима, когда я предложила приехать помочь с посадкой. — Мы в интернете всё посмотрели.
Я не поехала. Федя ворчал, что они посадят её вверх ногами. Я отвечала, что пусть учатся.
Всё лето Настя присылала нам фотографии. Вот ботва взошла. Вот ботва цветёт. Вот Дима с тяпкой. Вот Настя с лейкой, в панаме. Под каждой фотографией было много восклицательных знаков. Федя смотрел на ботву и хмурился.
— Густо посадили. Не окучивали. Ботва высокая, а внизу, спорим, горох.
— Не каркай.
В сентябре Настя позвонила.
— Антонина Петровна! В субботу копаем! Приезжайте! Мама с папой тоже будут! Устроим праздник урожая!
Я положила трубку и посмотрела на Федю.
— Слышал? Со сватами.
— Со сватами на картошке, — повторил Федя медленно. — Ирина Борисовна с маникюром. На картошке.
— Федя.
— Молчу.
В субботу мы приехали с утра. Федя взял свои вилы, лопаты и вёдра. Я взяла перчатки, термос и пирожки. Сваты приехали следом. Геннадий Ильич вышел из машины в резиновых сапогах, таких новых, что на них ещё висела бирка. Ирина Борисовна вышла в белых кроссовках и в бежевом плаще. Маникюр был. Я посмотрела на кроссовки и промолчала.
Сват со сватьей поздоровались с нами за руку. Ирина Борисовна оглядела Федины вилы и мою телогрейку.
— Вам не холодно, Антонина Петровна?
— Нет, спасибо.
— А мне, кажется, будет холодно.
— Я взял термометр, — сообщил Геннадий Ильич. — Уличный. Сейчас плюс одиннадцать.
— Для картошки в самый раз, — ответил Федя.
На этом разговор кончился. Мы постояли у машин, как на остановке, где автобус всё не идёт.
Дима с Настей встретили нас у калитки. Настя обнимала всех по очереди и светилась.
— Как хорошо, что вы все вместе! Мы так давно мечтали!
И тут у Димы зазвонил телефон.
Он отошёл, поговорил, вернулся, не отрывая глаз от телефона.
— Мам. Пап. Ирина Борисовна, Геннадий Ильич. У нас на работе авария. Сервер лёг. Меня вызывают. Прямо сейчас.
— А Настя? — спросила Ирина Борисовна.
— И меня, — сказала Настя. — Мы в одном отделе.
Мы стояли вчетвером у калитки и смотрели, как они садятся в машину. Настя высунулась из окна.
— Копайте без нас! Мешки в сарае! К вечеру вернёмся! Устроим праздник!
Машина уехала. Пыль осела.
Мы остались вчетвером. Одни в сапогах с биркой и в белых кроссовках, другие в телогрейках. И поле ботвы по пояс.
Минуту все молчали.
Геннадий Ильич поправил очки.
— Ну. Приступим?
Федя посмотрел на его сапоги с биркой. Потом взял свои вилы и протянул Геннадию Ильичу вторые.
— Вилами умеете?
— Разберусь.
Первые полчаса мы копали молча. Федя шёл впереди, подкапывал куст одним движением и вынимал его целиком. Геннадий Ильич шёл рядом, по соседнему ряду, и втыкал вилы так, будто боялся сделать земле больно. Мы с Ириной Борисовной шли следом и выбирали картошку в вёдра. Ирина Борисовна надела мои запасные перчатки поверх маникюра и собирала картофелины кончиками пальцев, как пирожные.
И вот тут выяснилось главное.
Картошки не было.
То есть она была. Но такая, что Федя, поднимая очередной куст, каждый раз тяжело вздыхал. Мелочь. Горох, как он и предсказывал. Из куста выходило три-четыре штуки размером с грецкий орех, одна побольше, и всё. Кое-где вообще пусто.
К обеду мы прокопали половину поля. Набрали полтора ведра.
Мы сели на лавку у сарая. Я достала термос и пирожки. Ирина Борисовна сняла перчатки и посмотрела на свои ногти. Один сломался. Она промолчала.
— Густо посадили. — Федя покачал головой. — И не окучивали.
— Они смотрели в интернете, — вздохнул Геннадий Ильич.
— Там, видать, не сказали.
Помолчали. Ели пирожки.
Ирина Борисовна вдруг сказала, глядя на поле:
— Настя так ждала. Она мне каждую неделю звонила и рассказывала про эту картошку. Я про свою дочь столько за всю жизнь не слышала, сколько про эту ботву.
— Дима тоже. Фотографии присылал. Вот ботва, вот цветёт.
— Праздник урожая. — Геннадий Ильич снял очки и протёр их. — Они вернутся вечером, а у нас ведро гороха.
Мы посмотрели друг на друга. И я вдруг увидела, что в эту минуту мы все думаем одно и то же. Не про картошку. Про то, как Настя приедет вечером, выскочит из машины, побежит к сараю, а там ведро гороха.
Федя медленно поставил кружку.
— У нас в погребе картошки полно. Своей. С деревни. Крупная. Синеглазка.
— До вашей деревни сколько? — спросил Геннадий Ильич.
— Час туда, час обратно.
Геннадий Ильич посмотрел на часы. Потом на поле. Потом на Федю.
— Моя машина больше. Багажник вместительный.
— Геннадий, — сказала Ирина Борисовна. — Ты что предлагаешь?
— Я ничего не предлагаю. Я говорю, что у меня багажник вместительный.
И тут Ирина Борисовна, в бежевом плаще, со сломанными ногтями, вдруг засмеялась. Я ни разу за все эти годы не слышала, как она смеётся. Смеялась она громко, по-девчоночьи, закинув голову.
— Мы что, будем подкладывать им картошку?
— Будем. А куда деваться.
Мужчины уехали почти сразу. Федя сел рядом с Геннадием Ильичом на переднее сиденье, и я видела, как они выезжают со двора и Федя уже что-то объясняет, показывая рукой, а Геннадий Ильич кивает.
А мы с Ириной Борисовной остались докапывать.
Докапывать надо было обязательно. Если поле останется наполовину невыкопанным, дети поймут, что мы не справились, и всё раскроется. Мы копали вдвоём. Я вилами, она лопатой. Ирина Борисовна сняла плащ и осталась в тонком свитере. Кроссовки у неё стали чёрные до щиколоток.
Ирина Борисовна выпрямилась и оперлась на лопату.
— Антонина Петровна. Можно я вас спрошу? Вы меня все эти годы не любили, да?
Я остановилась.
— С чего вы взяли?
— Вы со мной всегда такая вежливая. Прямо ледяная.
— Я? — Я даже вилы опустила. — Это вы со мной ледяная. Я после каждой встречи дома туфли снимаю и говорю «уф».
Ирина Борисовна посмотрела на меня. Потом снова засмеялась, уже не так громко.
— А я после каждой встречи говорю Гене, что Антонина Петровна нас считает белоручками. И что она права.
— Я так не считаю.
— Я вижу, как вы на мои ногти смотрите.
— Я на них смотрю, потому что красивые. У меня таких никогда не было. На почте некогда.
Мы стояли посреди поля, по колено в ботве, и смотрели друг на друга.
— Ирина Борисовна.
— Ира.
— Тоня.
И дальше мы копали уже по-другому. Разговаривали.
Она рассказала, что выросла в городе, в квартире на пятом этаже, и никогда в жизни не держала в руках лопату, и что ей страшно было ехать, потому что она боялась опозориться перед нами.
Я рассказала, как на почте всю жизнь таскала посылки и как у меня однажды в сугробе застрял велосипед с пенсиями на всю деревню. Она рассказала, как Настя в детстве мечтала о собаке, а Гена был против. Я рассказала, как Дима в пятом классе принёс домой ежа. Мы хохотали так, что соседка с другого участка выглянула через забор.
В три позвонила Настя. У Иры в кармане заиграл телефон, и мы обе замерли, как пойманные.
— Мама! Как вы там? Много накопали?
Ира посмотрела на меня. Я показала ей на ведро с горохом и покачала головой.
— Копаем, доченька. Много. Не мешай.
— Мы уже почти всё починили! Выезжаем через час!
Ира положила трубку и посмотрела на меня с ужасом. Мужчин не было. До деревни час туда, час обратно, а прошло полтора.
— Тоня. Через час они выедут. Ехать им сюда сколько?
— Из города? Столько же.
— А наши?
Я позвонила Феде. Федя ответил, что они уже выехали, но на переезде шлагбаум и товарняк, длинный, конца не видно. Гена в трубке сзади кричал, что считает вагоны и что вагонов больше, чем у него было в жизни зарплат.
Мы с Ирой докапывали последние ряды бегом. Ира копала лопатой так, будто за ней гнались. Кроссовки у неё уже нельзя было назвать белыми даже из вежливости.
Мужчины вернулись в пятом часу. Багажник у Геннадия Ильича был забит до самой крышки. Семь мешков синеглазки. Федя вылез первым, и лицо у него было такое, будто он с кем-то подрался и победил.
— Ну как? — спросила я.
— Нормально. Гена у меня в погребе чуть не застрял. Висел на лестнице с мешком, как акробат. Мешок не бросил.
— Это же синеглазка, — сказал Гена, выбираясь следом. — Её нельзя бросать.
Гена. Я посмотрела на Ирину. Ирина посмотрела на меня.
Сапоги у Геннадия Ильича были уже без бирки, в земле по колено. Очки съехали. Он улыбался.
— Федя мне показал, как синеглазку от остальной отличать. Я за всю жизнь не знал, что картошка бывает с глазами.
Дальше мы работали, как одна бригада, и работали быстро. Мужчины таскали мешки из машины в сарай. Мы с Ирой пересыпали картошку в Настины новые мешки, которые лежали в сарае стопкой, и перемешивали с тем, что накопали сами. Крупную вниз, мелкую сверху, чтобы было видно, что своя. Федя собрал пустые мешки и отнёс в машину. Все, кроме одного, как потом выяснилось. Геннадий Ильич подмёл дорожку от машины до сарая, чтобы не было следов, и зачем-то затёр сапогом последний след у самого порога.
Мы почти закончили, когда над забором появилась голова в платке. Соседка с другого участка, та самая, что днём выглядывала на наш хохот. Она смотрела на машину Геннадия Ильича, на пустые мешки в багажнике, на сарай, и лицо у неё было такое, как у кассира, который заметил фальшивую купюру.
— А что это вы, граждане, картошку из машины на огород носите? Обычно наоборот.
Мы застыли. Геннадий Ильич выпрямился с мешком в руках. Федя положил вилы.
Первой опомнилась Ира. Подошла к забору, в своём перепачканном плаще, в чёрных от земли кроссовках, и улыбнулась так, как улыбаются на родительском собрании.
— Добрый вечер. Вы ведь Настина соседка? Настя про вас столько рассказывала. Говорит, вы ей всё лето советы давали.
— Давала, — подтвердила соседка подозрительно. — Она не слушала. Густо посадила.
— Вот именно, — сказала Ира. — Вы же понимаете. Приходите к нам к костру. Картошка печёная. И пирожки у Тони остались.
Соседка посмотрела на Иру, на мешки, на нас. Помолчала.
— С капустой пирожки?
— С капустой.
Соседка обещала прийти, как только разгорится костёр. И пришла. Съела два пирожка, печёную картошку, посидела с нами и ушла домой в полной уверенности, что участвовала в чём-то важном. У калитки она обернулась и шёпотом пообещала Ире, что Насте ничего не скажет. Ира её поблагодарила. Я смотрела на свою сватью и не узнавала её. За все годы я не слышала от неё ни одной хитрости, а тут она обвела соседку вокруг пальца за полминуты и даже не покраснела. Гена, судя по его лицу, тоже видел жену такой впервые.
Костёр мы развели сразу после разговора с соседкой. Федя выбрал в куче самые красивые картофелины, не синеглазку, а Димину, те редкие, что выросли покрупнее, и закопал в угли. Сели вокруг.
Ира никогда в жизни не ела печёной картошки из костра. Она призналась в этом шёпотом, как в чём-то стыдном. Федя посмотрел на неё с изумлением. Потом молча выкатил палкой из углей самую большую картофелину, обтёр её о рукав и положил перед Ирой на газету.
Она держала картофелину в руках, перекидывала с ладони на ладонь, дула на неё, смеялась и испачкала нос сажей. Гена достал из кармана платок, чистый, отглаженный, и вытер ей нос, как маленькой. Ира не отстранилась. Я видела, как Федя это заметил и отвернулся, чтобы не улыбаться.
— Темнеет, — сказал Гена, глядя на дорогу. — Сейчас приедут.
Мы все четверо посмотрели на сарай. Потом друг на друга. Ира вытерла руки о плащ, уже всё равно.
Дети вернулись, когда совсем стемнело. Настя выскочила из машины, как я и представляла, и побежала к сараю.
— Мама! Папа! Ну что?! Сколько?!
— Иди посмотри, — улыбнулась Ира.
Настя открыла сарай и замерла. Восемь мешков стояли вдоль стены: синеглазка вперемешку с нашей, собранной по картофелинке. Настя стояла и молчала. Потом повернулась к нам, и лицо у неё было такое, что я чуть не призналась во всём прямо там.
— Это всё наше? С нашего поля?
— Всё ваше, — не моргнув, ответил Федя. — Хорошая картошка. Правильно посадили.
Гена быстро отвернулся к костру и стал ворошить угли палкой.
Дима подошёл к мешку, развязал, достал картофелину. Большую, синеглазую. Покрутил в руке.
— Мам. А мы ведь «Удачу» сажали. Я помню, на мешке было написано.
Я прикусила язык.
— Это, сынок, от земли зависит. Земля такая. Картошка на ней синеет.
Дима посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на Федю. Потом на Гену с палкой. Потом на Иру, у которой на носу снова темнело пятно сажи. Потом положил картофелину обратно и завязал мешок.
— Понятно. Земля.
И больше ничего не сказал. Только, когда Настя убежала в дом за фонариком, подошёл ко мне, наклонился и поцеловал в щёку. Молча. А потом пошёл к костру и сел рядом с Геной, и они вдвоём долго ворошили угли одной палкой.
Настя в тот вечер выложила фотографию мешков в интернет. Подпись была: «Наш первый урожай!!! Восемь мешков!!!» Под фотографией было много восклицательных знаков от подруг.
Мы разъехались поздно. Обнялись у калитки, и никто не спешил разжимать руки. Ира шепнула мне на ухо: «Тоня, я тебе завтра позвоню». Гена пожал Феде руку обеими руками и пообещал, что в следующую субботу приедет к нам в погреб за синеглазкой, уже по-честному, для себя.
По дороге домой Федя молчал, глядя на дорогу. Руки у него на руле были в земле, он их так и не отмыл. Где-то после моста он заговорил:
— Нормальный мужик Гена. Я думал, хуже.
— А Ира?
— Ира тоже. Нос в саже, а не пищит.
Ира позвонила на следующий день, как обещала. Теперь у нас есть общий чат, называется «Синеглазка». Дети про этот чат не знают.
В первый же вечер Ира написала туда, что Настя хочет на следующий год засадить картошкой весь участок, раз так уродилось. Гена ответил: «Спокойно. Думаем». Я ответила, что думать нечего: весной поедем к ним сажать сами и посадим как надо.
А Федя, который пишет в телефоне одним пальцем и медленнее всех, через четверть часа прислал: «Весной сажаем вместе. Все шестеро».
- scale_1200.jpeg (243.84 КБ) 121 просмотр
Спасибо